Иосиф Райхельгауз: «Таланты вынуждены зарабатывать, а не творить»

Для разговора с Иосифом Леонидовичем мы сели на знаменитую скамейку в его кабинете, где, помимо прочих надписей, вырезанных ножом, приклеена бумажка «Я вас разочарую – мне нравится Чубайс». С него, вернее, с неё – бумажки, мы и начали разговор.

– Почему Чубайса вы наклеили, а не вырезали?

– Сил не хватило.

– Все силы уходят на стимулирование рабочего процесса у артистов?

– Эффективность рабочего процесса у артистов можно повысить только за счёт интереса. Только профессиональный интерес. Театр, кино, литература, музыка – это такие сферы, где нельзя заработать. Чаще всего человек делает это, потому что не может не делать. Он не может не поставить этот спектакль, не сочинить этот текст или музыку. Он не может не сыграть эту роль. Уже в связи с этим приходит и популярность, а вслед за популярностью деньги и всякие блага.

– То есть не было ни одного прецедента, когда творческий человек, используя общепринятые слагаемые успеха, производил коммерчески успешное произведение?

– Нет, такого не было. Если ты хочешь заниматься зарабатыванием денег, то ты должен себе сказать: «Никаким искусством я заниматься не буду. Я хочу заработать деньги».

Сегодня в театральном мире существует целое направление – антрепризы. Это когда артисты, заработавшие свои имена чаще всего в хорошей драматургии с хорошей режиссурой, в хороших ансамблях (то есть в хороших театрах), став известными по замечательным фильмам очень хороших режиссёров, по телевизионным работам, театральным работам, начинают «продавать» свои лица. Просто «продавать» лица.

Некоторые этого стесняются и не делают, а некоторые совершенно цинично говорят: «Ну что делать. Если я проработал всю жизнь и мне не хватает, чтобы купить ребёнку квартиру, то извините – я буду заниматься этой пошлой противной проклятой антрепризой». Они идут и играют очень дурные пьесы. Это уже скорее какой-то шоу-бизнес, чем искусство.

– Вы считаете, что в 95% случаев все антрепризы являются…

– В 100% случаев. Если вы спросите меня, кто лучшие режиссёры России сегодня, я начну называть вам фамилии. Собственно, и вы начнёте называть. Это будет Анатолий Васильев, Лев Додин, Пётр Наумович Фоменко, Кама Гинкас, Римас Туминас, Сергей Женовач, Дмитрий Крымов. Я буду вам называть ещё 10–20 фамилий наших замечательных выдающихся режиссёров, и ни один из них никогда никакой антрепризы не ставил.

Это неприлично. Это всё равно что пойдёт солистка даже не Большого театра… Пойдёт ли солистка балета Театра Станиславского или «Новой Оперы» в ночной клуб танцевать стриптиз?..

– Может и пойдёт, если на квартиру заработать надо, ведь наши артисты не получают как в Голливуде.

– Ну хорошо – зарабатывать можно разными способами. Кто-то торгует собой буквально – своим лицом, своей популярностью, своим талантом. В антрепризах часто играют замечательные, очень талантливые артисты.

Я вот недавно был в своём родном городе Одессе. Вдруг увидел, что вечером на огромной сцене Театра оперетты, где 1300 мест, играют артисты моего театра. Не все, но знаменитые замечательные артисты. Мало того, они играют антрепризный спектакль, который в Москве им стыдно показывать – они его не показывают.

Я купил билет и пошел смотреть. Должен вам сказать, что я с трудом выдержал первый акт. Большей пошлости, большей дряни, большей безвкусицы я не видел… Я об этом даже не стал говорить этим артистам. Стыдно.

Ведь они мне ответят: «Что делать, если в театре “Школа современной пьесы” за месяц работы мы получаем столько, сколько в антрепризе за один спектакль?»

 

IMG 2778 web

– А в трудовых отношениях между театром и артистами предусмотрена возможность участия последних в антрепризе?

– Каких договоров? Мы государственный театр. Мы получаем дотацию – с каждым годом всё меньше. Если Юрий Лужков, лучше или хуже к нему относиться, открывал театры, то сейчас пришёл новый мэр – он закрывает театры.

Сейчас даже обычные сотрудники московского департамента культуры (милые, образованные, симпатичные люди) говорят: «Ребята, надо зарабатывать самим».

Но многие просто не умеют зарабатывать. Большинство артистов в провинции работает на зарплаты, про которые мы с вами можем только одно говорить: «Не может быть!» Через 2 часа здесь пройдёт спектакль. Потом я на своей машине проеду от Москвы каких-то 170 километров в город Владимир. Я приеду в академический театр – там идёт мой спектакль. Я завтра буду весь день репетировать с артистами, которые получают (вы сейчас будете потрясены и поражены) 7 тысяч рублей в месяц. 12 – это уже народный артист. Они каким-то образом подрабатывают, фотографируют, водят машину, в химчистке работают. Но они получают огромное удовольствие от своей работы. Что тут говорить? Что они плохие, дурные или не такие? Они живут на эти деньги, часто голодают, но занимаются своим любимым делом.

Понимаете, просто во всём мире театр, музыка, живопись на себя не зарабатывают. Это потом уже, когда проходит 100 или 150 лет, на крупном аукционе продаются за много миллионов долларов произведения искусства. Государство должно дотировать искусство.

– Получается, что сейчас все театры существуют по принципу самовыживания?

– По разному.

– Вы в своём блоге пишете, что все ваши гастроли убыточны, зачем их тогда делать?

– Нас приглашают на очень хорошие гастроли. Мы не можем не поехать, нас зовут крупнейшие театры. Но если раньше министерство давало на гастроли деньги, то сейчас не даёт. Российский театр – это одно из немногих проявлений в нашем государстве, которым можно по настоящему гордиться и выставлять на мировой рынок. Если наши руководители этого не понимают, то они не понимают, что будет со следующим поколением. Легче управлять толпой, которая идёт с петардами на стадион. Легче, чем людьми, идущими в театр или из театра. Те, кто идёт из театра и в театр, могут выйти потом на Болотную площадь – с ними долго разбираться. А тех можно просто напугать: стенка на стенку.

– А вы были на Болотной?

– Конечно! Я ходил на все митинги. Сколько их было – на все ходил. Так они все проходят под балконом нашего театра, с которого канал «Дождь» снимает.

– Вы достигли какого-то результата, выходя на митинги?

– Ну вы же знаете историю вопроса…

– Я имею в виду для себя лично…

– Нет, я для себя лично ничего и не хотел добиваться. Я каждый раз не знал, сколько человек пойдёт, но я точно знал, что не могу не пойти с этими людьми.

– Оппозиция идёт мимо вашего театра, а в сам театр ходит? Вообще как-то изменилось лицо зрителя за более чем 20-летнюю историю театра?

– Я не вижу особого изменения. Просто вырастает одно поколение – приходит следующее, но театр всегда был местом элитным. Театр и стадион всё равно сравнить невозможно по количеству мест и качеству связи тех, кто играет в футбол или волейбол, с теми, кто смотрит. Театр всегда для избранных, а они не меняются. Избранные – это люди, получившие хорошее образование, выросшие в хорошей семье. Это люди, которым привита с детства определённая шкала ценностей. Они понимают, куда они идут, зачем они идут. Для них театр, как и литература, музыка, живопись, есть одна из форм жизни. И если театр не нужен государству… При этом нам радостно сообщают, что «у нас не было ещё такого огромного бюджета на оборону». Наверное, мы хотим жить в каком-то враждебном контексте. Всё-таки 1990-е годы, как бы их ни называли, для меня стали годами абсолютной свободы. Это годы, когда русский театр вырвался в мир и покорил его! Не было ни одного крупного международного фестиваля, который обходился бы без наших, российских спектаклей. Нас хорошо знали и принимали. Рейтинг страны, как вы помните, был намного выше, чем сегодня. И, несмотря на то, что сегодня с точки зрения быта я живу гораздо лучше, чем в 1990-е, для меня мир открылся именно тогда. Вдруг мне стало можно говорить, о чём я хочу говорить, ставить спектакли, о чём я хочу ставить, снимать фильмы телевизионные, о чём хочу.

– А у вас нет какого-то чувства разочарования, что тот эмоциональный подъём, который был в 1990-е, не оправдался?

– Если то, что происходит сегодня в политике, экономике, быту, искусстве, сравнивать со временами советской власти, то сегодня мы очень далеко продвинулись вперёд. Просто потрясающе! А если это сравнить с тем, что происходило в 1990-е, то мы отступили. Сегодня наш театр – Школа современной пьесы – один из самых посещаемых в Москве театров. Мы всё время разъезжаем по гастролям. Всё замечательно. Но при этом, естественно, есть общее разочарование в том, что происходит. Не разочарование даже, но огорчение. Вот правильное слово – огорчение. Жаль, потому что огромное количество талантливых людей не находит себя! Я в ГИТИСе преподаю всю жизнь. Я встречаю такое количество замечательных талантливых студентов, что становится обидно: вместо того, чтобы создавать для них режим наибольшего благоприятствования, мы пытаемся втиснуть их в коммерческие рамки, – и делают это те, кто сегодня руководит культурой. Те, кто определяет идеологию государства. Они пытаются втиснуть их в такие условия, что они вынуждены зарабатывать, вместо того, чтобы творить.

Когда мы заканчивали институт, для нас остаться работать режиссёром-постановщиком в Москве, работать штатным режиссёром, не говоря уже о главном режиссёре, – это была невероятная удача! Сегодня я уговариваю своих студентов работать штатным режиссёром. Они говорят: «Да зачем нам это хозяйство? Мы лучше поставим спектакль, съездим в какой-нибудь город, получим деньги и ни за кого не будем отвечать». Жалко, потому что талантливых людей очень много. Жалко, что много этих талантливых людей махнули рукой и сказали: «Не хотите – не надо. Будем работать в другом месте». Я преподавал в Америке в Рочестерском университете, в Марсельской консерватории. В конце прошлого года я читал лекции и проводил мастер-классы в Италии. А там мне ректор говорит: «Давай работать у нас». И что – бросить театр? Молодой человек, наверное, бросил бы. Сказал: «Да бог с ними! Пусть эти 150 человек работают, как хотят. Не хотят начальники – не надо. Чего мне с ними бороться».

– То есть вы для себя подобный путь развития событий вообще не рассматриваете?

– Конечно, никогда нельзя зарекаться. Вы знаете, когда был «застой» в советской власти, Анатолий Васильев (ныне великий режиссёр), Борис Морозов (ныне народный артист и руководитель «Театра Российской Армии») и я – трое однокурсников – руководили театром Станиславского. За один сезон мы сделали лучший в Москве театр, знаменитейший! Туда были очереди. Стали о нём писать, говорить, смотреть. Но при этом работать было очень тяжело. Там был какой-то директор по фамилии Егиазарян. Он был подослан министерством культуры. Он очень мешал нам работать. Ужасно! И вот мы собрались втроём – Васильев, Морозов и я. Говорим: «Ну что, давайте уйдём к чёрту. Поедем в провинцию. Будем работать в провинции – всё бросим». Самый взрослый и мудрый из нас Анатолий Васильев говорит: «Ребята, вот смотрите. Всё, что мы сейчас делаем, мы делаем очень хорошо. И вот мы сейчас всё бросим и уедем – оставим артистов, рабочих сцены, осветителей, гримёров, костюмеров. Всех оставим! Оставим зрителей, которые хотят смотреть наши спектакли. Пройдёт 5, 10, 20 лет. Нас спросят: “Ребята, а чего вы это все бросили?” Мы скажем: ”Знаете, вот такой был директор плохой Егиазарян. Мы из-за него всё бросили”». Он оказался абсолютно прав. Нас всё равно потом довольно быстро разогнали, но сейчас история Театра Станиславского этого времени изучается в ГИТИСе и других театральных вузах как один из ярчайших примеров, ярчайших страниц истории советского театра.

Понимаете, в моей жизни было уже семь или восемь начальников, и что? Я оставлю весь театр, всё брошу, потому что, видите ли, начальник не хочет давать деньги на спектакли Сергея Юрского или Андрея Жолдака, а хочет давать деньги на спектакли, которые пройдут один или два раза, но зато будут соответствовать его, начальника, вкусу? Поэтому это очень непростой вопрос. Всё-таки я вырос и воспитан на русской культуре, на русской литературе, на русском театре.

У нас до сегодняшнего дня был лучший в мире театр с огромными запасами в театральной педагогике, театральной литературе, театральном образовании, театральной практике, театральной технологии. Но пока это есть, пока это не разрушено до конца, всё-таки хочется этим заниматься.

– Помимо театра, я знаю, вы любите заниматься экстремальным отдыхом, что это вам даёт?

– Мне это даёт большое удовольствие, потому что я немножко стесняюсь своей профессии. Я считаю себя крепким мощным серьёзным мужчиной, который должен вообще тяжести поднимать и делать что-то мужское. А я театром занимаюсь, книжки выпускаю, преподаю всё время. Вроде не мужское дело, эфемерное.

Мой дед был председателем колхоза. Он был всегда крепкий, здоровый. До 90 лет ездил на лошади. Мой папа был гонщик, танкист. А я вроде недостоин своих замечательных родителей. Работа говорить артистке: «Так, правее, левее или здесь чуть-чуть приподними». Что за работа странная такая! (Смеётся.)

– Иногда проще тяжести таскать, попробуйте иной раз кого-то с места словами сдвинуть…

– Точно! Когда-то мы репетировали с одной очень известной актрисой. Я ей как раз говорю: «Отойди левее чуть-чуть. Там свет неправильно падает». Она стоит. Я повторяю: «Отойди левее». А она так на меня смотрит странно (вокруг много артистов). После пятой просьбы отойти чуть левее я ей говорю: «Я ничего не понимаю!» Она мне в ответ: «Иосиф, я никуда не могу отходить. Я – центр». (Смеётся.)

– Вы брали к себе на работу в театр своих друзей, а детей не пробовали?

– Нет, не хочу, потому что не нужно. Семья на работе – это неправильно, особенно в театре. Театр – это всегда игра с самолюбием, а играть с самолюбием родных и близких опасно. Моя старшая дочь Маша получила «Хрустальную Турандот», две «Золотые Маски». У неё премьера в Нью-Йорке, в Москве, в Дюссельдорфе, в Хельсинки. Она главный художник театра Дмитрия Крымова, преподаватель ГИТИСа, только что сделала спектакль с Михаилом Барышниковым. А Саша, младшая, какая замечательная девочка! Окончила, правда, филфак МГУ, сейчас работает главным администратором в театре «Школа драматического искусства». В соседнем театре! Но я не могу рассказывать о своих дочках и хвалить их.

– Тогда расскажите, пожалуйста, какие основные принципы надо закладывать в ребёнка, чтобы он вырос самодостаточным человеком?

– Вы знаете, про ребёнка нужно с самого начала (прямо с первых дней) понимать, что он твой партнёр. Он не подчинённый, не младший, не глупый. Надо с ним разговаривать так, как говорил бы сам с собой, как говорил бы со своими родителями, друзьями. Тогда ребёнок понимает, что он равный и свободный. Если в доме читают книги, ребёнок будет читать книги. Если в доме есть животные, и он с самого начала видит, как к ним относятся, он тоже будет таким. Если в доме принимают гостей, ребёнок станет гостеприимным. Ребёнок должен расти в свободной и доброжелательной среде. Понимаете, всё, что у нас есть и будет, – за это отвечаем и будем отвечать только мы. То, что я сейчас скажу, я давно обдумал. Я теперь это только повторяю: каждый человек получает то, чего он достоин в своей жизни. Вот мы достойны своей работы, своих партнёров и коллег. Мы с вами достойны своих мужей, жён, любимых, детей, родителей даже. Я достоин того, кто берёт у меня интервью, а вы достойны того, кто вам интервью даёт. Вот и всё.

 

магазин DVD фильмов
Battlefield 4 Beta обзоры, тесты, новости