Александр Костюк: Встреча на Невском

«Сапсан» тормозил плавно, практически незаметно, однако маленький чемодан всё же дёрнулся в руках Лизы, когда она снимала его с верхней полки, и испачкал колесом рукав куртки. Лиза досадливо отряхнулась и посмотрела с упрёком на соседа, который даже не предложил ей помочь.

Соседу было не до Лизы. Он целиком погрузился в телефонный разговор, громко, на весь вагон, уточняя у встречающего, куда ему идти. Оказалось, что идти прямо по перрону. Сосед повторил это для верности ещё пару раз. Лиза смерила его презрительным взглядом, намереваясь пройти мимо, но тот даже не попытался пропустить её и протиснулся в проход прямо перед ней. Лиза мысленно прокляла его вместе со всеми родственниками, в особенности с мамой, которая не дала себе труда привить сыну хорошие манеры.

Палитра

Сначала время просто останавливалось, когда она рисовала. Затем оно стало уносить её в прошлое.

Петербургская погода в отличие от соседа оказалась более учтива. Она встретила Лизу солнечным и тёплым пятничным вечером. Вдыхая свежий питерский воздух, Лиза сразу забыла о противном соседе, да и о прочих неприятностях, от которых она сбежала в Питер на выходные. В чемодане лежали альбом, набор акварели, кисти, угли и даже маленький этюдник. Мысль о том, что ей предстоит целых 2 дня провести наедине с прекрасным городом, согревала душу сильнее любого солнца. Только небольшой червячок тревожности подтачивал фундамент этого моментального счастья. Всё же это побег. Причём всего на 2 дня. А потом опять Москва...

Лиза работала в одной из крупнейших страховых компаний руководителем верхнего звена. К концу четвёртого десятка лет за плечами была успешная карьера, развалившийся брак и ощущение нарастающего разочарования от жизни. Сложность последнего состояла в том, что его надо было ото всех скрывать и при этом как-то с ним бороться. Решение нашлось случайно. Лиза пошла в студию живописи, где вскоре стала проводить все выходные. Перед ней вдруг открылся новый, неведомый прежде океан эмоций. Сначала время просто останавливалось, когда она рисовала. Затем оно стало уносить её в прошлое. В те эпохи, в которых творили мастера, которых она копировала. Сначала импрессионисты. Мане, Дега, Лотрек. Затем Брейгель и даже Босх. Потом захотелось русского. У неё появились копии Сурикова, Репина, Серова. Особенно ей нравился восточный цикл Верещагина.

Стайка таксистов представилась ей вдруг сворой диких псов, дерущихся из-за куска мяса.

Такси

Она отдавала себе отчёт, что это не живопись, а некий вид эскапизма, но делать с этим ничего не могла, да и не хотела. Безмолвное общество великих мастеров устраивало её значительно больше, чем бессмысленный пустой щебет подруг за воскресным кофе или выслушивание нравоучительных наставлений мамы. Тем более что и те, и другая умели говорить только о детях и мужчинах. А поскольку ни то, ни другое не присутствовало в её жизни и не интересовало Лизу, то общих тем вскоре не стало вовсе.

Постепенно появилось и окрепло глубокое отвращение к работе. Причём не только к своим должностным обязанностям, но и к профессии в целом. Эксплуатация патологической способности человека опасаться невзгод будущего – суть страхового бизнеса – стала казаться ей аморальной. Однако бросить работу она не могла по самой банальной и отвратительной причине. Привычка к высокому уровню качества жизни приковала её, словно наручниками, к дорогому начальственному креслу. Так и неслась жизнь дальше в отсутствии даже малейшей надежды на счастливое будущее. С каждой новой картиной пропасть между двумя реальностями – будней и выходных – становилась всё шире и шире...

На площади перед Московским вокзалом галдели таксисты. Один из них показался Лизе приличнее остальных, и она спросила его, сколько будет стоить проезд до «Европейской».

– Две тысячи, – сурово заявил таксист.

Лиза чуть не задохнулась от такой наглости и пошла дальше, не удостоив его ответом. Он продолжал увиваться вокруг неё, падая в цене. К нему присоединились его коллеги-конкуренты. Но она уже не слушала их. Стайка таксистов представилась ей вдруг сворой диких псов, дерущихся из-за куска мяса, в качестве которого выступала она сама. Надо было скорее вырваться из их окружения. Но это было не так просто, они не унимались, чуя наживу. Ей стало казаться, что если она сейчас упадет здесь, то её моментально разорвут на части. Стало страшно. Откуда-то из глубины души вырвался крик:

– Пошли все вон!

На секунду таксисты изумленно замолчали и потом сразу исчезли, потеряв к ней интерес и не обидевшись.

Больше всех изумилась сама Лиза. Она не ожидала от себя такой реакции. Откуда взялась эта ярость? Может, мама права и стоит показаться психологу? Нервы совсем ни к чёрту. Надо пройтись пешком до отеля. Заодно и успокоиться.

Она всегда останавливалась в «Европейской», чтобы просто перейти сквер и оказаться в Русском музее. Русский музей, бездонная кладовая шедевров, поглощала её без остатка. Собственно, поездки в Питер появились в её жизни после увлечения русской живописью XIX века. Если бы не необходимость возвращаться в Москву на работу, она бы могла жить в музее. Смотрительницы уже здоровались с ней как со старой знакомой. Иногда подходили посетители и задавали вопросы. Отвечать на них оказалось неожиданно приятно. Лиза даже подумывала о том, не попробовать ли проводить специальные экскурсии для тех, кто увлекается живописью...

Она шла по Невскому, предвкушая вечернее удовольствие от работы на пленэре в сквере около Михайловского замка. Это был её обычный распорядок. Вечером в пятницу пленэр, суббота и полвоскресенья в музее, потом «Сапсан» в Москву. Внезапно небо затянулось облаками, и откуда ни возьмись пошёл мелкий дождь. Лиза огорчилась. Пленэр отменялся. Надо было доставать зонт. Зонт в Питере – первейшая необходимость. Она это знала и всегда держала при себе маленький дорожный зонт. На этот раз он был в глубине чемодана. Лиза остановилась, наклонилась и раскрыла чемодан. В этот момент сзади на неё налетел прохожий. Лужа, не высохшая ещё после утреннего дождя, заботливо приняла в свои объятия папку с эскизами и этюдник. Сама Лиза упала на колени. Время опять остановилось. И на этот раз на грустной ноте. Лиза представила себя со стороны, жалкую, беспомощную, на коленях, и от жалости к себе захотелось разрыдаться.

Из ступора её вывела чья-то рука, взявшая её за локоть. Кто-то помог ей подняться. Она, не глядя, поблагодарила и подняла вещи из лужи. Папку можно было выбрасывать. Наброски, сделанные в прошлый раз акварелью, поплыли. Слёзы беззвучно потекли по её лицу.

Русский музей, бездонная кладовая шедевров, поглощала её без остатка. Собственно, поездки в Питер появились в её жизни после увлечения русской живописью XIX века.

Музей

Если бы не необходимость возвращаться в Москву на работу, она бы могла жить в музее. Смотрительницы уже здоровались с ней как со старой знакомой.

Лиза застегнула чемодан, не убирая в него рисунки и мокрый этюдник, раскрыла зонт и пошла дальше. Вместе с потерей эскизов потерялся и смысл всего приезда в Питер. Состояние апатичной, безвольной тоски овладело ею без остатка. Она брела вперёд механически, по инерции. Её движение прервал перед Аничковым мостом красный для пешеходов. Она остановилась вместе со всеми почти у кромки тротуара. Взгляд сам собой поднялся и принялся изучать стоявших напротив. Первое, с чем он встретился, был такой же прямой изучающий взгляд молодого человека в застёгнутой наглухо кожаной куртке. Кроме куртки, ничто больше на защищало его от непогоды, и капли дождя беспрепятственно катились по его лицу. Впрочем, его это совершенно не занимало, поскольку он был полностью поглощён созерцанием Лизы. Во взгляде читалось неприкрытое восхищение. Лиза смутилась, но глаз не отвела. Между ними как будто установился невидимый канал связи. Странной, необъяснимой, но очень живой связи. Они смотрели друг на друга и не могли отвести взгляда. Это же бывает только в плохих фильмах или дешёвых романах. «В жизни так не бывает», – пронеслось в голове у Лизы...

Светофор загорелся зелёным, люди спешно обгоняли друг друга, ругаясь и толкая Лизу и её визави, но те продолжали стоять и смотреть. Вдруг молодой человек вздрогнул, будто очнувшись от наваждения, и пошёл к ней. Светофор уже опять был красным, и проносившиеся мимо машины обдали его гулом негодующих сигналов. Он остановился перед Лизой на проезжей части и, глядя восхищённо снизу вверх, произнёс:

– Хата есть?...

У Николая был трудный день. Закончилась неделя сложнейших переговоров с английскими юристами. Вечером по доброй традиции служащих лондонского Сити англичане пригласили его выпить пива. Пришлось согласиться, хотя вообще-то он был человеком непьющим. Ему не нравилось действие алкоголя на его психику. Обычно уравновешенный и сдержанный, после глотка вина он становился необузданным и неуправляемым. В студенческие времена его это пугало, но потом он научился немного управлять опьянением и даже иногда его использовать. Одно из применений лежало в области общения с противоположным полом. В трезвом состоянии он настолько смущался в присутствии девушек, что не мог вымолвить ни слова. Как индус Раджеш в «Теории Большого Взрыва». Выпивка помогала преодолеть этот барьер, хотя и содержала в себе элемент непредсказуемости. Его алкогольные экспромты частенько бывали неудачными. Фразы вырывались сами собой и имели катастрофические последствия. Поэтому кризис среднего возраста был не за горами, а Николай ещё не был ни разу женат. Как утверждала его мама, успокаивая прежде всего себя, всё дело в том, что он просто не встретил подходящую девушку.

В тот вечер Николай выпил с англичанами пива в их отеле и решил пройтись пешком, чтобы выветрить опасные остатки хмеля. Начавшийся внезапно дождь пришёлся очень кстати. Холодные капли приятно охлаждали разгорячённую голову. На перекрёстке у набережной Фонтанки прямо перед ним загорелся красный. Он остановился вместе со всеми и тут увидел Её. Она был невыразимо прекрасна. Узкое лицо, тонкие губы и огромные печальные глаза. В руке большой альбом бумаги и этюдник. Она художница? Он не видал никогда никого красивее этой девушки. Особенное очарование ей придавала какая-то аристократическая печать грусти.

Николай смотрел ей прямо в глаза, как никогда бы не посмел, если бы не хмельная храбрость. Она смотрела на него, тоже не отводя взгляда. Это было что-то совершенно новое для него, невыразимо волнующее. Контакт высшего уровня. Они как будто общались друг с другом, не говоря ни слова.

В руке большой альбом бумаги и этюдник. Она художница?
Он не видал никогда никого красивее этой девушки.

She

Это идиллию разрушал внутренний голос, сначала тихо, а потом всё громче шептавший ему, что без слов всё же не обойдётся. Надо как-то заговорить с этой прекрасной незнакомкой. Иначе она может исчезнуть из его жизни, а этого нельзя допустить. Николай знал точно, что любой ценой её надо удержать, не отпустить, не потерять. Но как? Что он ей скажет? Какую-нибудь пошлость про её красоту? Тьфу, чёрт! Как же быть?.. А будь что будет. Сейчас или никогда! Николай собрал волю в кулак и пошёл к ней...

Доктор в старомодном белом колпаке вышел из палаты, подошёл к Лизе и сказал:

– Он пришёл в себя. Можете зайти. Только ненадолго. Нельзя сразу давать мозгу большую нагрузку.

Она зашла в палату. Николай полулежал на высокой подушке. Голова была замотана бинтом, как каской. Увидев Лизу, он густо покраснел. Она села рядом на стул и начала довольно бессвязно:

– Вы должны меня извинить... Я не хотела... Но всё так сложилось...

– Это вы меня извините, – перебил он ее тихим, но решительным голосом. – У меня такое постоянно. В смысле, когда я выпью...

Он смутился ещё больше, но собрался с силами и рассказал о своей особенности восприятия алкоголя. Он очень боялся, что она встанет и уйдёт, узнав его неприглядную тайну. Но она почему-то улыбнулась.

– Это замечательно!

– Почему? – опешил Николай.

– Потому что вы не грубиян, а просто выпили.

Они оба с облегчением рассмеялись.

– Я тоже хочу признаться, что обычно не дерусь, – продолжая улыбаться, сказала Лиза. – Но за какой-то час пребывания в Питере мне пришлось испытать столько хамства и унижения, что рука сама дала вам пощёчину.

– Понимаю, – улыбнулся он. – В моём лице вы отомстили всему городу.

– Похоже, что да, – опять смутилась Лиза и опустила глаза.

– Ну и поделом нам.

– Не думаю. Врач говорит, что после такой травмы вы здесь проведёте минимум 2 недели.

– Вы занимались боксом? Или карате? Одной пощёчиной человека на 2 недели в больницу...

Лиза вспыхнула.

– Как? Вы ничего не помните?

– Только вашу увесистую оплеуху, – грустно улыбнулся он.

– Вы отшатнулись от меня, и проезжавший мимо экскурсионный автобус задел вас по голове зеркалом. Вы потеряли сознание и упали.

– А как я оказался здесь?

– Скорая.

– А вы?

– И я на той же скорой.

– Почему вы не бросили меня там?

Лиза посмотрела на него с упреком:

– Даже если бы вы оказались самым что ни на есть хамом, я же не могла оставить вас там умирать.

Николай смотрел на неё, и ему казалось, что между ними опять установился тот самый канал связи. Только теперь с голосом. Ему ещё никогда не было так легко говорить с девушкой.

Доктор прервал их беседу. Лиза собралась уходить. Николай привстал на постели от волнения:

– Вы ещё приедете в Питер?

– Конечно. Надо же вас здесь навестить.

Пространство над и под дымкой было залито ярким светом.
Во всём ощущалась бесконечность, гармония вечности.

Sky

Она вышла из палаты, а Николай опустился на подушки. Его лицо светилось счастливой улыбкой. Доктор, с интересом наблюдавший их расставание, понимающе ухмыльнулся.

Московская рабочая чехарда быстро избавила Лизу от душевных терзаний. Происшествие в Питере подёрнулось туманом и стало казаться чем-то далёким и неправдоподобным. Как будто это было не с ней, будто она наблюдала всё со стороны.

В четверг позвонил лечащий врач Николая. Уезжая, она дала ему свой номер телефона и сказала, что покроет все дополнительные расходы. Николаю требовалась операция. То, что казалось гематомой, разрасталось в приличных размеров опухоль. Лиза бросила всё и следующим же «Сапсаном» приехала в Питер.

Доктор сказал, что после операции есть риск амнезии, но других вариантов всё равно не было. На подготовку требовалось 2 дня, которые Лиза провела с Николаем. Он был безмерно счастлив видеть Лизу. Да и она не заметила, как пролетело время в приятном общении. Каждый новый час, каждая минута сближала их с невероятной скоростью. Когда Николая увозили на операцию, он спросил, дождётся ли она его.

– Я буду ждать, – они всё еще были на «вы», и это добавляло пикантности их общению. – Возвращайтесь скорее.

– А если я не вспомню вас? – шутки про амнезию вошли у них в число любимых.

– Тогда мы познакомимся заново. И более удачно, чем в первый раз.

Операция прошла не без осложнений, но успешно. Доктор вышел довольный.

– А амнезия? – спросила Лиза.

– Никто не может этого сейчас сказать. Будем ждать, когда он отойдёт от наркоза.

Светлые облака постепенно растворились, превратившись в серую дымку. По ним было очень приятно плыть, наслаждаясь бестелесной лёгкостью. Пространство над и под дымкой было залито ярким светом. Во всём ощущалась бесконечность, гармония вечности. Хотя она и нарушалась каким-то звуком. Он доносился всё отчётливей и отвлекал от наслаждения полётом. В звуке было что-то очень знакомое и притягательное. Очень хотелось понять, откуда он исходит. Чтобы открыть глаза, пришлось напрячься. Бесконечность заменилась больничной палатой, а он обрёл тело, лежащее на койке. Рядом сидела красивая женщина с раскрытой книгой в руках. Она читала вслух стихи.

– Что это? – спросил он голосом, который оказался ему знаком.

– Блок, – приветливо улыбнувшись, ответила она. – Доктор сказал, что это полезно при выходе из наркоза.

– А... – слово «Блок» было знакомо, но непонятно.

Он смотрел на нее, силясь что-то припомнить.

kostuk web– А... мы женаты?

Лиза посмотрела на него пристально, словно пытаясь понять, не разыгрывает ли он её. Время вновь остановилось. Только теперь её унесло не в прошлое, как при занятиях живописью, а в будущее. Будущее было прекрасным. Она счастливо улыбнулась:

– Нет. Ещё не успели...

Александр Костюк,

медиаконсультант

Автор статьи перечисляет свой гонорар в помощь подопечным детям Фонда «Русская Берёза».

магазин DVD фильмов
Battlefield 4 Beta обзоры, тесты, новости