Миша Most: «Стрит-арт – это послание!»

С Мишей Most мы говорили в студии с уникальным видом на Москву. Впоследствии он переедет в не менее интересное пространство, правда на первом этаже. Это человек, который поражает своей искренностью, любовью к жизни и к тому, что он делает. А занимается он, по сути, хулиганством, но при этом является одним из самых признанных художников современного искусства. В интервью он обо всём и рассказывает.

---

– Миша, обычно будущие художники растут в художественной среде, но у тебя опыт другой. В 16 лет ты сделал свои первые граффити, не зная, что с ними в итоге делать. Как ты сам говоришь, ты не понимал, как продавать себя и свои картины. Но первую продажу помнишь?

– Помню именно то, что не понимал, как это делать! (Смеётся.) Любимый вопрос молодых художников: «Как продавать картины и как попасть в галерею?» Я даже не думал такими паттернами. У меня даже мысли такой не было: «О-о, я рисовал граффити, теперь я художник и буду продавать свои картины». Но когда в итоге у меня первую картину купили, я про себя подумал: «Вот это да!» Мне было 25 лет. Одновременно с этим я начал курировать студию на «Винзаводе»: я закупал холсты и краски, приглашал художников. Вместе с тогдашним арт-директором «Винзавода» Николаем Палажченко мы делали фестивали и выставки, сделали большую экспозицию стрит-арта во внутреннем дворе Третьяковки в Музеоне. Ездили в Шаргород (на арт-фестиваль современного искусства. – Прим. ред.) и т.д.

Я был не очень опытным, но мне нравилось. Мне даже платили небольшую зарплату, и хватало на съём жилья. (Улыбается.)

До этого я работал с фабрикой английской мебели. Так совпало, что салон был на Кутузовском проспекте, около моей школы. Я был постоянно на связи с англичанами и именно тогда понял, что мне нравится создавать. Попробовал 3D. Мне понравился промышленный предметный дизайн. Я начал собирать 3D-предметы. Мебель, которая мне была симпатична, я стал собирать для себя.

Но было понятно, что надо учиться. Получать второе высшее образование в этом направлении. И я пошёл в Бау­манку, когда они открыли курсы по направлению «Промышленный дизайн». Но в итоге встретился с «Винзаводом» и современным искусством. Совмещать не получилось, но именно тогда я понял, что мне нравится создавать, и не нравится, когда в стол.

Как о граффити никто не знал в 1997 году, так и современное искусство в 2006-м было так себе.

Но в 1997 году я это не анализировал. Моя история началась с обычного баллончика. Какой была Москва в 1997 году? Это зелёные или бордовые ржавые гаражи, исписанные надписями типа «Спартак», «рэп», «Цой». Такое всё. Везде битые фонари и стекла, подъезды, исписанные наркоманами. Всё какое-то замшелое. И нам просто хотелось поменять эту действительность. Хотелось нарисовать как в европейских журналах о граффити.

Оглядываясь назад, я понимаю, что был в первой волне тех, кто в 1997 году начал серьёзно рисовать граффити в Москве. И именно мы двигали всю эту субкультуру. В моменте не было понятно, что на наших рисунках вырастет следующее поколение.

Так вот, из всей толпы хулиганов Кутузовского проспекта я был наименьшим хулиганом. И в какой-то момент я понял, что мне нравится рисовать. При этом мы ходили бить скинхедов и металлистов, которые не любили рэперов. А мы как раз рэперы, фанаты хип-хоп и рэп-музыки. При этом особенной чертой 1990-х была бандитская движуха. Тут машина взорвалась, там убили кого-то… А от нашей тусовки всего одна остановка до Белого дома. Короче, весёлое было время.

– Ты упомянул второе высшее. А первое почему педагогическое?

– Это направление я выбрал из-за английского языка. Я его знаю с 4 лет. В школу пошёл в 6 лет сразу во второй класс. В институт поступил в 16. В итоге я стал специалистом по двум предметам: география и английский. И это официально! (Улыбается.)

– Расскажи про свои первые граффити.

– Это было у меня на районе. Рядом была «Кутузовская», «Мосфильм», Киевский вокзал. И я там рисовал. Прикол в том, что когда ты мелкий, то всего боишься. Мне было страшно. Вдруг поймают.

– А скинхедов бить не боялся? (Смеются.)

– Мы их за дело били, а не просто так. Они наглые были и всегда нападали толпой. Это были субкультурные разборки.

Впоследствии я смотрел на те места и понимал, что мог свободно рисовать вообще везде, но в моменте это неочевидно, и было стрёмно. Ведь и поймать, на самом деле, тоже могли. Один раз всё-таки поймали. Мы перепутали здания и случайно нарисовали на территории ОВД. (Смеётся.)

Иногда говорят, что суть граффити – это экстрим. Тебе нравится рисовать из-за адреналина. Но мне просто нравилось рисовать, менять окружающую действительность, самовыражаться. Всегда считал, что граффити – это тандем спорта и искусства. Сейчас я профессиональный художник, и граффити для меня уже хобби. У меня есть команда. В ней разные ребята. Есть и молодые, лет по 25, но и они уже должны иметь как минимум 10-летний опыт, есть и старше меня. Я двигаю свою коман­ду, и в этом как раз драйв.

Граффити уже превратились в конкретное направление. Когда я начинал рисовать, оно не было направлением в искусстве. Оно не было стрит-артом. Да и стрит-арта самого тогда ещё не было. Не было никаких муралов.

– Но признайся, есть удовольствие рисовать там, где нельзя?

– Нелегальные граффити не исчезнут. Даже если муниципалитеты выделят официальные стены, я буду рисовать там, где нельзя. Я до сих пор рисую граффити. Но уже спокойнее. Не в таких суперэкстремальных местах. Как я уже сказал, это хобби. Хобби, которое продлевает тебе молодость. Будто тебе снова 16 лет. Граффити – это про молодость! Про мою молодость, когда граффити и стрит-арт ещё не были вписаны в историю мирового искусства.

Как появился стрит-арт. Он был сильно завязан на технологии. Появилась полиграфия, появились плакаты. Можно было печатать дешёвый чёрно-­белый A0 формат и клеить его на обойный клей на стену. Можно было заказать себе дешёвые наклейки.

Ведь первый стрит-арт – это как раз и есть всякие наклейки. Кстати, на граффити так же повлияли технологии, появление компактного аэрозольного баллона с краской.

В психологии считается, что уличные граффити были ответом жителя мегаполиса на давление рекламы, на давление социального неравенства и несправедливости.

Человек стал заявлять о себе в городе. «Я тоже здесь существую. Я тоже здесь есть. Вот мой рисунок. Вот мы тут на асфальте танцуем брейк-данс».

Когда появился стрит-арт, стало понятно, что граффити – это только буквы. Стрит-арт – это всякие логотипы и рисунки. Бэнкси с чего начинал? Он рисовал крысу. Бегает по городу крыса. Днём идёшь, а там будто тень крысы бежит. Это был его логотип.

Или Шепард Фейри (OBEY), когда там лицо и надпись красным OBEY. Это был его логотип.

Все чуваки брали себе логотип, будто сам являешься брендом. У бренда есть буквы, но у бренда есть ещё и форма. Если брать аналогию, до этого писали Pepsi, а потом стали кружок рисовать.

А потом стрит-арт стал таким: «Нам мало логотипов. Давайте его развивать». Помимо крыс, Бэнкси стал рисовать полицейских и людей. Разные политические карикатуры и сюжеты.

И всё превратилось в то, что стрит-арт – это не только логотипы. Стрит-арт – это послание!

Потом, к сожалению, стрит-арт трансформировался в декоративные рисунки. Если ты нарисовал кучу цветочков, то это никакой не месседж. Просто декорация. Сейчас много декоративного стрит-арта.

– Но в явлении Миши Моста точно нет ничего декоративного! В каком году твоё имя появилось как имя художника?

– В 2006 году, когда надо было подписать свою работу. В 2001 году у меня появились картины, и я понял, что я не только граффитист. Тогда я пошёл в МПГУ на получение третьей специальности. Чтобы быть не только учителем географии и английского, но и ИЗО!

Именно там сложилась традиция, что мы друг друга стали называть двойными именами. Моё имя – Миша, а Most – мой уличный псевдоним! Как Most Wanted.

– То есть это не Most, который bridge?

– Так как с английским языком я был знаком, мне хотелось слово, которое что-то бы значило.

Тогда была мода писать на английском. Я понимал, что хочу себе имя на английском, но не хочу просто набор букв. Естественно, смотрел слова на «M». Мне нравится буква «М» не только потому, что я Миша.

У полицейских есть Most Wanted (самый разыскиваемый). У нас по-русски полицейские пишут: «Разыскивается». Там фотка… Розыск.

Я думаю: «Блин, прикольно! Типа Most такой». Порисовал, и мне понравилось, как это выглядит графично. Загогулина, круг, зигзаг, крестик. В этих буквах есть геометрия. Мне не нравятся некоторые буквы. В букве «Р», например, нет геометрии. Это же просто буква «Р», а тут крест и загогулина. Начинается уже какой-то символизм.

– Без загогулины сложно, конечно. (Смеются.)

– Мне понравились эти буквы. Я взял псевдоним Most и впоследствии его не менял. Сейчас меня все знают только как Мишу Most.

– А настоящая фамилия какая?

– Не скажу. (Смеются.)

– Про Выксу, роботов, дроны, Третьяковку в Калининграде, проекты в Новосибирске… Начнём с Выксы.

– Выкса – это международный конкурс, открытый open call в рамках фестиваля «Арт-Овраг» (сейчас называется «Выкса-фестиваль»), который придумали Ирина и Анатолий Седых, компания ОМК. До этого было уже сделано несколько муралов на многоэтажках, но было принято решение создать мирового рекордсмена на стене нового цеха, который назвали «Стан-5000». 11 тыс. квадратных метров. Был открытый конкурс, кураторы рассылали приглашения художникам по всему миру.

Прислали около 240 заявок из 35 стран. Но сложность была в том, что мурал реально большой: примерно 400 на 27 метров. Обычно художники с такой пропорцией не работают. Я смотрел другие эскизы – многие подходили к этой задаче как к паттерну. Когда берёшь свой существующий рисунок и накидываешь его на эту длинную «колбасу».

Я же подошёл к этому иначе. Сюжетно делал так, чтобы можно было вырезать любой кусок и он мог бы самостоя­тельно работать. Отрезать одну десятую или одну пятую часть от эскиза, и он бы представлял собой самостоятельную работу.

Мне кураторы писали: «Миша, это твои темы». А темы были такие: прогресс, человек и технологии развития. Такие темы, с которыми я работаю и так. Плюс это металлургический завод. Мощное производство. Там всё подчинено машине, а человек лазит где-то среди этого, как муравей. В итоге я попал в финал и выиграл.

Я изучил информацию про завод, посмотрел на жизнь людей, заводчан. Когда запускали стан этого цеха, там стояло четыре человека в касках и одинаковых защитных костюмах. Они нажимали символическую кнопку и запускали. Мне было так интересно! Они выглядели как роботы-андроиды. Это символическая кнопка, но выглядело эпично. И этот сюжет я тоже включил в работу.

Потом на заводе я читал лекцию, рассказывал, как делал эскиз, и про этот сюжет тоже. Некоторые люди в зале смея­лись – оказалось, это были директор завода, директор цеха и какого-то направления. Топ-менеджеры для меня были рабочими, и я их сделал в виде андроидов. Было забавно, что известных директоров завода я перевоплотил в роботов.

В итоге всё сложилось, судейская коллегия выбрала меня.

Я вёл от мелких элементов к крупным. От молекул, от атомов и того, как учёные смотрят в микроскоп, заканчивая огромными машинами, трубами и колёсами. Кстати, московское метро ездит на колёсах, которые сделаны в Выксе.

– Судьба всех муралов и граффити – разрушение. Мурал в Выксе сейчас тоже закроют из-за строи­тельства нового цеха. Таковы правила игры. Тебе не грустно из-за этого?

– Есть понимание эфемерности. На улице всегда закрашивали граффити. Ничего удивительного в этом нет. Я понимал, что мурал также когда-то исчезнет.

Чтобы такой объём не исчез, нужны были другие бюджеты, а в это никто бы не вписался. Нужны другие краски и другие технологии.

И самое главное, до этого такого никто не делал – сколько краски нужно, как долго делать? Никто не знал. Просчитывали лишь примерно. Про краску понимали, что надо красить не баллончиками, потому что мы бы там офигели просто. Это и дороже было бы, и нереальное количество баллонов пустых бы там валялось. Баллон – это примерно метр. Вот и было бы 11 тыс. баллонов. Это много.

Сейчас я изучаю сложные 3D-программы. Прошёл курс программирования, чтобы знать цифровую часть самому и в этом направлении делегировать поменьше. Что уж там – у меня вся жизнь впереди, и научиться можно всему!

Короче, мы красили всё краскопультами, а баллонами только размечали. Предварительно мыли стену, грунтовали, краскопультами покрывали, валиками катали.

Если бы мы нарисовали этот мурал в помещении, то он бы там жил и 100 лет, но это всё стоит под солнцем, под дождём, под производственной пылью. Вставал вопрос реставрации, но, по сути, это практически делать заново. Поэтому изначально осознаёшь, что мурал медленно умрёт.

Мы все сделали за 45 дней. В последнюю ночь мы с коман­дой уехали оттуда в 6 утра. Из-за этого я проспал презентацию. Презентация была, по-моему, в 9 или 10 утра.

Пока доехали, до­шли (по территории завода ещё минут 20 пешком), там уже фейерверки стреляют. А мне важно, что с красками, как получилось. Ведь если бы мы с командой не успели к конкретному сроку, все вопросы были бы ко мне лично. На мне была вся ответственность. Я нервничал.

Пока мы работали, мы поняли, что, несмотря на солнце, когда начинала меняться погода и уровень влажности, краска не успевала застывать. Приходим утром, а краска стекает. Днём было плюс 20, а ночью стало плюс 13, перепад температур, повышенная влажность, и ночью краска просто не смогла засохнуть. Приезжаем утром с ассистентами, а у нас потёки в 7 метров. Перекрашиваем. Но в нужные 45 дней мы уложились.

Это был интересный опыт. Кто-то из ассистентов жёстко запил. У кого-то нервный срыв случился. Мы его отправляли в Нижний Новгород на неделю домой, а это минус человек. Когда минус второй, а нам 2 недели осталось, и ещё целый здоровый кусок. Я ору: «Хватит курить! Ушёл курить и куришь уже час». (Смеётся.)

В итоге сейчас люди смотрят на мурал как на художественную работу, но я-то понимаю, что там цвета уже не те. У меня цвета были сочные. Красота определённая была в этих цветах, а сейчас это не цвета уже, а какая-то бледность.

В Новосибирске же сделан самый большой мурал, который нарисован дроном. 300 квадратных метров. Но на этот раз работа заключается не в баллончиках, а в управлении дронами.

У стены мы создали свой мини-аэро­дром. Была огорожена территория, у нас там стояли палатки, где находились два 3D-принтера, баллоны, всякие инструменты, отвёртки, клеи, компьютеры, ребята-программисты.

Нужно этот дрон программировать, как он будет летать по векторам, как на него будет влиять ветер, как камера реа­гирует на солнце.

Нам удалось некоторые процессы автоматизировать. Например, дрон сам начал понимать, что у него заканчивается краска.

И это целый процесс. Сначала мы увидели, что несколько путей он пролетел вхолостую, потому что у него закончилась краска. Прописали новое задание.

В итоге он сам понимал, на какой скорости лететь, с какой насадкой, при каком давлении в баллоне должна закончиться краска, и он сам себе давал сигнал спускаться.

Потом видим, он всё время задевает кирпич. Опять прописали новое задание. Один раз он вылетел и случайно сделал лишнюю линию. Не знаю, что случилось, но он сделал в изображении очень длинный нос, как у Буратино. Выглядело просто ужасно. (Смеётся.) Надо всё убирать и рисовать заново. Мы заправили белый баллон (типа ластик) и прописали ему новый путь, чтобы аккуратно стереть лишнее.

Ринопластика у нас там была не­реальная. Выпрямлять нос – это целый день! Потом глаз. Фуф! Сделали нос и вот глаз. Понимаете, если глаз чуть в сторону, то зритель это сразу увидит. И персонаж каким-то в итоге злым получается или болеет чем-то.

Мы рисуем, например, планету Земля. Если там криво будет нарисован материк, в принципе никто не обратит внимания, а вот если у персонажа глаз кривой будет, это все увидят сразу.

Если линия не так сделана, то надо исправлять и эту линию, и то, что под ней было. Если криво сделать полоску, то переделывать 2 дня.

В итоге в Новосибирск мы приехали на 2–3 недели, а остались на 6. Правда, под конец из-за автоматизации кучи задач в команде из 10 человек осталось четверо.

– После этого большой проект на открытии филиала Третьяковской галереи в Калининграде?

– В Третьяковке была задача – сделать настенное панно. Я художник, несколько работ которого есть в коллекции Третьяковской галереи. Они меня знают. Я туда приехал и 2 недели жил, творил. Работу придумал на месте. Не знал, что буду делать. Перенервничал немножко, но в итоге понял и сделал эдакую мини-ретроспективу последних 15 лет в единой живописной композиции. Мои работы и работы ещё 8–10 художников останутся там надолго – на 3–4 года. При этом я сделал панели так, что потом их можно будет аккуратно снять, и ничего монтажникам ломать не придётся.

Сложность профессии художника в том, что у тебя всё идёт волнами. Надо уметь распределять время и проекты. Бывают моменты, особенно зимой, когда я занимаюсь своими делами: архивом, бумажными работами, делаю какие-то холсты. Летом больше внешних проектов. Когда я участвую в конкурсах, создаю муралы. У меня есть ребята, которым я могу отдать часть проектов. Например, по скульптурной части я обращаюсь к людям, которые этим занимаются профессионально. Всё не успеешь.

Но одновременно с этим я постоянно учусь новому. Сейчас я изучаю сложные 3D-программы. Прошёл курс программирования, чтобы знать цифровую часть самому и в этом направлении делегировать поменьше. Что уж там – у меня вся жизнь впереди, и научиться можно всему!

---

Персоны, упоминаемые в этом материале:
М. Most

---